— Да, — ответила она и чуть кивнула направо, — моего мужа.

— Вы никогда не были увлечены другим мужчиной?

Старуха обернулась к мужу. Она смотрела на него какое-то мгновение, и глаза ее были выразительны, и вдруг она улыбнулась длинными фарфоровыми зубами с четко просматривающимися золотыми прослойками.

— Нет, — ответила она, — я любила только моего милого Паульхена.

— Ваш муж казался вам образцом во всех смыслах?

— Да. Он был образцовым лютеранином, отцом и гражданином.

— Простите, фрау Легермайстер, мой следующий вопрос, но он необходим: был ли ваш муж образцовым мужем? Мужчиной, говоря точнее?

— Господин фон Хаффен, это меня никогда не волновало. Для меня всегда было главным духовное в любви, а не грязное, плотское…

Люс почувствовал, как затрясся от сдерживаемого смеха ассистент, — они сидели у камеры, тесно прижавшись друг к другу, и Люс толкнул его локтем.

«Великолепно, — радовался Люс, — было очень ясно видно, как она врала. Это удача».

Следующей на маленькую сцену, где обычно выступал джаз-банд, вышла Ингрид.

— Какой должна быть чистая, высокая любовь? — спросила она старика, сидевшего за столиком в одиночестве.

— Настоящая любовь, — ответил старик, пожевав синими губами, — должна быть доверчивой, нежной и трепетной.

— Простите, ваше имя? Телезрителям интересно узнать ваше имя…

— Освальд Рогге.

— Господин Рогге, что такое доверчивая любовь?

— Как бы вам объяснить получше, — вздохнул старик. — Это когда с первого взгляда… Даже не знаю, как объяснить…

— Ваша жена отсутствует на нашей встрече?

— Да. Она отдыхает с внуками на побережье.

Ингрид нахмурилась, обязательная улыбка сошла с ее лица, и она вдруг спросила:

— Как вы думаете, господин Рогге, возможно ли сохранить любовь после измены? Случайной, глупой… Ненужной…